Время шло, но ни полиция, ни собственная служба информации Холмса -- небольшая, но очень действенная организация -- не сумели даже приблизиться к тайне. Люди, которых мы искали, затерялись в многомиллионном Лондоне, как иголка в стоге сена. Мы помещали объявления в газетах, вели неусыпную слежку за всеми притонами, где мог появиться Питерс, держали в поле зрения людей, с которыми он был когда-то связан, но все было тщетно: все пути неизбежно заводили нас в тупик. И вот после недели бесплодных поисков и мучительной неизвестности вдруг забрезжил свет. В ломбард Бевингтона на Вестминстер-роуд принесли серебряную подвеску с брильянтами старинной испанской работы. Заложил ее высокого роста человек без бороды и усов, по виду священник. И имя и адрес он дал явно подложные. Какое у него ухо, мистер Бевингтон не заметил, но, судя по портрету, это был явно Шлезингер.
Три раза наш бородатый друг из отеля "Лангхем" заходил к нам, в третий раз он появился через полчаса после того, как нам сообщили о проданной драгоценности. Горе состарило его на несколько лет, одежда висела на нем, как на вешалке. "Если бы я хоть чем-нибудь мог помочь вам!" -- в отчаянии твердил он все эти дни. Наконец-то у Холмса нашлось для него дело.
-- Он начал продавать драгоценности. Теперь мы его поймаем!
-- Но ведь это значит... это значит, что с леди Фрэнсис что-то случилось?
Лицо Холмса стало очень серьезно.
-- Предположим, эти люди до сих пор держали ее под замком. Освободить ее сейчас -- значит погубить себя. Мистер Грин, мы должны быть готовы к худшему.