Его тетка знала, что он часто бывает в игорном доме Брукса, где играют по-крупному, и что его друзья с завистью говорят о его лошадях. Но лошади и игра были, пожалуй, единственным, на что он не жалел денег. Салоны кишели изощренными денди, и даже джентльмен, не претендующий на звание щеголя, был способен потратить много часов, обсуждая с портным покрой и цвет модного жилета, и тратил уйму денег на кольца, брелоки, пряжки для туфель и булавки для галстуков. Но Равенскар был ко всему этому глубоко равнодушен, питал слабость только к сапогам (которые у него, надо признать, были всегда отличнейшего качества) и носил только одно украшение – золотое кольцо с фамильной печаткой.

Ему было тридцать пять лет, и даже самые оптимистические мамаши давно расстались с надеждой, что их дочкам удастся затащить его к алтарю. Одно время на него сыпались приглашения, ему подстраивали самые хитрые ловушки, но безразличие, которое он проявлял к самым завидным невестам (и которое никогда не давал себе труда скрывать), его холодная сдержанность и пренебрежение к чужим желаниям в конце концов отвадили разочарованных мамаш, которые убедились, что от него ничего не добьешься, даже какой-нибудь дорогой безделушки в знак внимания. Мистер Равенскар не любил сорить деньгами. Бесполезно было ожидать, чтобы он взял на себя проигрыш дамы в вист или мушку, гораздо чаще он вставал из-за карточного стола с выигрышем за ее счет. Невелико утешение, что и женщины более легкого поведения, имена которых молва порой связывала с Равенскаром, тоже не могли похвастаться полученными от него дорогими подарками. Это просто подтверждало его отвратительную скупость – а скупости дамы не прощали. Про Равенскара говорили, что он чванлив, злоязычен и неприятен в обращении. И хотя, по отзывам его приятелей, он был порядочный человек и скрупулезно честный игрок, дамы считали его повесой с грубыми вкусами и пристрастием к низкому обществу.

Леди Мейблторп, которая часто взывала к нему о помощи и всегда следовала его совету в финансовых делах, тоже осуждала его грубость, огорчалась его черствостью, немного побаивалась его ядовитого языка и надеялась, что когда-нибудь его, наконец, за это проучат.