— Но ты сказала, что это печальный город.

— Печальный, — кивнула та с набитым ртом, ничуть не озабочиваясь правилами этикета. — Может, нам с папенькой не повезло и мы застали город-легенду не в лучшее время, но я себе представляла все намного романтичнее. Гондолы узкие, входить в них надо, пардон, задом. На улицах, как и в гондоле, не развернешься. Нет, конечно, дело не в этом. Просто я подумала, что отдельному человеку не всегда бывает хорошо там, где хорошо многим. Венеция не то что мне не понравилась… она по-своему хороша, но я подумала: как хотите, а мне наш Петербург милее…

— Не находите, княжна, что у вас по пословице получается: каждый кулик свое болото хвалит.

— Ежели кому хочется называть Петербург болотом — вольному воля. Коли историю вспомнить, так город наш и так на месте прежних болот стоит.

А только я как есть квасной патриот и ничуточки этого не стыжусь. Может, судьба мне на болоте жить.

Последняя фраза, сказанная Лизой в шутку, прозвучала неожиданно серьезно, так что Аннушка с удивлением взглянула на нее, но Галицкий ничего не заметил. Он усиленно размышлял.

Ну, скажите, люди, разве это речь пятнадцатилетней девушки? Послушать — по меньшей мере, государственный деятель рассуждает. И две такие разные девушки могут дружить между собой?!

Он все же спросил Аню:

— А как вам такое мнение о Венеции, Анна Дмитриевна?

— Лизок, по обычаю, чересчур серьезна — так я считаю. Моя бы воля, хоть завтра в Италию поехала!

Или в Египет! Или в Индию! Или на край света!

И все смотрела бы, смотрела, пока глаза не устанут!

— Сколько чувств и романтизма в сей юной деве! — скупо улыбнулась Лиза. — Вам, Роман Сергеич, повезло: Аннушка так не похожа на иных северных чопорных красавиц, в ней все открыто, ясно, чисто.

И когда вы станете старше, то поймете, каким сокровищем со временем станете обладать…

— Лиза! — вскрикнула Аннушка, отчаянно покраснев. — Зачем ты так меня расхваливаешь, словно товар на ярмарке!