– Прости, если можешь, – сказал я, стараясь говорить отчетливо. – Это я не потому, что меня наказали… правда… я сам… я не должен был…

Слова не шли мне на ум. Вместо них пришло беспамятство.

Очнулся я уже под вечер, в своей постели. Кто-то принес меня сюда, уложил лицом вниз – а потом, хвала Богам, оставил меня одного. Иначе мне трудно было бы плакать.

Когда-то, когда мальчишки из другой, не нашей помоечной ватажки, ловили меня все скопом и оставляли избитого в самой грязной луже, какую могли сыскать, я кусал губы или щипал себя за руку – это помогало оттягивать боль в сторону. Теперь все было по-другому. Боль сама была оттяжкой. Она хоть немного оттягивала от меня мою ненависть к себе. Мастер Дайр был прав. И сделал то, что должен был сделать. Для тех, кто любит мучить, лекарство одно – боль. Как можно быстрее – пока еще не поздно. Без малейшей жалости. И при всех. Чтоб каждый видел и запомнил: безнаказанным мучитель не останется.

Притом же я понимал, что за бешенство овладело мастером Дайром. Самозабвенно воспитывать бойца, воина – и вдруг увидеть, как боец превращается в пьяного насилием палача… и увидеть лицо Тхиа… вот только моего лица в эту минуту мастер Дайр не видел – иначе просто оставил бы меня в руках моей совести… и это было бы в тысячу раз хуже… навряд ли я смог бы хоть когда-нибудь еще подумать о себе без омерзения… я ведь даже и сейчас не могу.

Прохлада. Что-то прохладное коснулось моей спины. Что-то, унимающее боль… зачем?

С огромным трудом я повернул голову.

Возле моей постели на коленях сидел Тхиа и осторожно касался моих ран мягкой тканью, смоченной целебным раствором. Я смигнул, отказываясь верить своим глазам – но видение не исчезло. Мокрое от пота видение, иззелена-бледное. Оно сглотнуло – и только тогда я понял.