Тихое хныканье быстро сменилось оглушительным ревом, сравнимым по силе с воем сирены. Подойдя ближе, Мэтт увидел обтянутую розовыми ползунками приподнятую попку. Потом появилась головка, покрытая ровной порослью коротких светлых волос. Мэтт успел заметить разъяренную розовощекую физиономию и широко раскрытый в неистовом крике мокрый рот. На миг ему показалось, что он снова стал ребенком.

— Тихо, крошка.

Плач прекратился. Ярко-голубые глаза с подозрением вытаращились на него. Тут Мэтт ощутил весьма характерный душок и понял, что день окончательно испорчен. Услышав шаги, он обернулся. В дверях стояла копия Уайноны. Она грызла очередной ноготь и следила за каждым его движением. Во взглядах, которые она бросала на колыбель, прослеживалось нечто покровительственное. Можно подумать, он собирается съесть малышку живьем. Да, видно, девчонка не столь непробиваема, как пытается казаться.

Мэтт кивнул в сторону колыбельки:

— Нужно сменить подгузник. Я подожду в гостиной.

— Ну вот еще! Я с дерьмом не вожусь!

Опять врет! Кто же, интересно, ухаживал за новорожденной все это время? Но если она воображает, что он станет пеленать ребенка, пусть не надеется! Слиняв из Адского Обиталища Бабья, Мэтт поклялся, что в жизни больше не сменит пеленки, не коснется еще одной Барби и не завяжет очередного дурацкого бантика. Но нахальство девчонки почему-то пришлось ему по душе.

— Даю тебе пять баксов.

— Десять. Бабки вперед.

Не будь он в таком поганом настроении, наверняка рассмеялся бы. По крайней мере у нее хватает ума гнуть свое и не сдаваться. Мэтт вытащил бумажник и отдал деньги.

— Когда закончишь, иди к машине и прихвати сестру с собой.

Она наморщила лоб, на секунду превратившись из мрачного подростка в заботливую мамашу.

— А детское сиденье у тебя есть?

— Я похож на человека, у которого может быть детское сиденье?

— Ты обязан поместить ребенка в детское сиденье.