– Заходи, – сказала баба. Она повернулась спиной, и он увидел, что юбку ее крепко защемили ягодицы, и было в этом заде даже что-то величественное в его полном равнодушии к миру смотрящему.

И он покорно шел за этим телосложением, испытывая перед ним даже некую робость.

– Ты как был дурак, Вовка, так им и остался, – говорила идущая впереди него природа. – На себя бы глянул! Седой сморчок и никакого тела. В твоем возрасте это, можно сказать, срам – не нарастить мяса. Пипинец, небось, с мизинец? – И она засмеялась громко и звонко. Олиным смехом.

Дороги назад не было. Дверь сама собой, как и калитка, захлопнулась. И он оказался в комнате-кухне, а на плите стояла выварка. «Господи, боже мой, я и забыл про это чудовище», – подумал Владимир Иванович. У них с Лизой поначалу, пока жили в коммуналке, тоже была выварка. Но в нее только складывали грязное белье, она стояла в углу, и Лиза прикрывала ее старым клетчатым одеялом. Белье стирала старушка-машина с валиком. Потом она и выварка куда-то делись… Эта же, что на плите, делала свое предназначенное дело, она пыхтела, и из нее пучился угол то ли пододеяльника, то ли наволочки.

– Садись, – сказала та, что когда-то была Олей. – Случайно застал. В магазине отключили электричество, что-то там полетело к чертовой матери. – Вот стираю. С чем пожаловал?

Ужас заключался в том, что он боялся поднять на нее глаза. То лицо, которое будоражило его в юности и в недавней жизни, и то, что встретило его на пороге, не сливались в одно, и если бы не смех, который он услышал и узнал, он бы сказал, что случилась ошибка, и повернул бы восвояси. В конце концов, сам пришел, сам и ушел. Но смех был тот, давний, юный, он заставлял его вздрагивать и бежать на него. Когда он звучал, он не слышал ничего другого. Этот смех он услышал когда-то во сне рядом с Лизой и с тех пор потерял себя. Из этого смеха родилась идиотская фраза про шанс и перезагруз. И вот он в комнате мечты, где живет этот смех.