Мы поняли друг друга.

— Идем, — позвал Эдуард. — Бери Папу и идем.

Мальчишка был человеком, редкой птицей; но он заблудился, потерял дорогу домой. Мы все потеряли эту дорогу. Дорогу из желтого кирпича.

Возле двери в уборную Эдуард остановился и, сплюнув в бумагу непрожеванный кусок, скомкал и бросил на пол, что тут же живенько прокомментировала парочка в плащах; на воротниках их плащей было по значку: «МЕХАНИЗИРУЙСЯ! ЭТО МОДНО!» Эдуард с пустым лицом ткнул в их сторону руку с оттопыренным средним пальцем. Вам надо было видеть, как этот мальчишка осадил механизированных! Стайка детишек в кружевных одеяниях, отмечающая в стеклянной комнатке с животворящими иконами Человека-Цыпленка на стенах чей-то день рождения, пришла в пузырящийся восторг. Один из малышей повернулся к пасущему их клоуну и спросил, что значит жест Эдуарда. Что-то в этом роде. Парочка в плащах сверлила нас гневными взглядами, а клоун что-то бессвязно бормотал о гармонии — по-моему, у парня случился припадок.

Уборная была небольшой, насквозь пропахшей кокосовым мылом и дешевым моющим средством. Какой-то тип, шипя и корчась, остервенело мыл руки: драил кокосовым мылом, затем — тер бумажной салфеткой и сушил. И вновь — драил, тер, сушил; он явно был увлечен собой. Да, согласен, чудное развлекалово. Я подошел к нему сзади, наклонился, шумно втянул воздух возле самой его шеи и заботливо прорычал что-то в духе «я могу снять любые штаны и стресс». Тип мгновенно ретировался, хлопнув дверью. Эдуард щелкнул замком на двери и повернулся ко мне. Тонкий и гибкий, как лоза, глаза смотрят недоверчиво и пристально.

— Смакуй давай, детка, — сказал я ему и протянул зерно. — Смакуй самое изысканное из яств с пира святых. Падающие звезды будут завидовать тебе.