Когда мой сосед прекратил копошение и вернулся, судя по всему, в постельку к своему новому дружку, я услышал другой звук — шум драки на площадке. Меня не волновало: кто, как, почему. Мне достаточно было знать одно: это может разбудить мою девушку.

Потушив сигарету о подоконник, я пересек комнату и достал из-под раздолбанного дивана ружье. У меня не было выбора. Нет, не так: я больше не хотел выбирать, смертельно устал от этой лотереи.

Тонкие серебристые побеги оплелись вокруг дула и сочно рвались. Я замер и секунду-другую смотрел на танец серебристых нитей перламутра, потом с рычанием отдернул руку. Нет, этот перламутр не даст соцветий; он будет въедаться в стены, паразитировать, разъедать их.

Я решил, что однажды непременно сожгу этот сырой муравейник. Также как мир сжег мои мечты.

Тихий ангельский смех, словно перезвон колокольчиков в зимней ночи. Чье-то прерывистое дыхание. Голос, выкрикивающий угрозы — густой сладкий голос, такой можно пить вместо сиропа из черной смородины. Толчок узнавания в груди — я уже знал, кого увижу за дверью.

Я щелкнул замками, запуская в свою нору тусклый свет лестничной клетки и генетически прекрасный запах хризантем. На меня смотрели. Я улыбался. Улыбалась моя двустволка. Улыбался чувак с раскровененной физиономией, хламом лежащий под стеной. Приподнявшись на локтях, он прохрипел:

— Хей-хо, Феликс, приятель! Рад тебя видеть!

Это был Константин. Собравшиеся вокруг него типы выглядели скверно, я хочу сказать, по-настоящему скверно. Один из них зажимал его подружку, но, увидев меня, отпустил ее. Отчаянно матерясь, всклокоченная цыпочка осела на пол. Был еще мальчишка, загнанный в угол одним из подонков. Я не знал мальчишку. Я просто вскинул двустволку. Холодное равнодушие. Ствол — это трубка мира. Аминь.