Мать Майкла ненавидела Большое Яблоко. Она предпочитала жить в провинции, в небольшом городке в Вайоминге, и выращивать хризантемы. Те росли плохо, но мать не сдавалась. Хризантемы, маленький сад, соседи все знают друг друга — иного мать не хотела. Майкл мог купить ей особняк или дизайнерскую квартиру, однако натолкнулся на решительный отказ. Мать гордилась им, но менять образ жизни не желала. И бог с ней!

Она разрешает ему быть счастливым — он разрешает быть счастливой ей.

Для нее счастье составляли хризантемы, а для него — жизнь на рубеже, на износ, все время на взлете. Майкл не представлял себе, как можно остановиться и перестать делать то, чем живешь. Он пел всегда, сколько себя помнил. В детстве — в школьном и церковном хоре, в юности — вместе с длинноволосыми друзьями, которые полагали, что рок-н-ролл правит вселенной. Затем Майклу повезло — его заметили, его тенор зазвучал с пластинок и дисков, и теперь, в тридцать четыре года, оглядываясь назад, он мог гордиться собой.

Если бы не сегодняшний звонок, нарушивший мир внутри, можно было бы продолжать это делать.

Теперь же Майкл испытывал беспокойство.

Лора…

Он отошел от окна, взял со стеклянного столика мобильник и набрал номер.

Трубку взяли не сразу. На том конце провода находился чрезвычайно занятой человек, и Майкл был готов к тому, что дозвониться удастся не с первой попытки. Однако после десятого гудка резкий мужской голос ответил:

— Да!

— Здравствуй, Рэд.

— Привет, Майкл. Что-то срочное? У меня совещание через десять минут.

Рэд Котман был человеком влиятельным: он являлся первым заместителем медиамагната Тони Мэтьюса, чья компания устраивала нынче тот самый концерт. Вернее, занимался этим благотворительный фонд имени Дэвида Мэтьюса, находившийся под управлением жены Тони, Линды, однако с Линдой Майкл не пил в молодости текилу в барах. С Рэдом же его связывали давние приятельские отношения.