Что же не давало Джиму покоя и заставляло его накануне такого счастливого события, как свадьба, чувствовать себя отнюдь не радостно? Причины тоски, поначалу смутные и непонятные для него самого, постепенно приобретали всё более чёткие очертания, пока Джим наконец не понял, что это флокарианское прошлое преследует его. Память, мерзкое чудовище, так надолго заснувшее, пробудилось как будто именно для того, чтобы отравить счастье Джима и превратить радостное ожидание накануне сочетания в мучительный кошмар. Лорд Дитмар ничего не знал о его прошлом — ни о его рабстве у Ахиббо, ни о ночи с Зиддиком и о том, что последовало за нею. Душой Джим в этом не участвовал, но не мог не понимать, что его тело стало источником дохода для Ахиббо. Оно, в то время ещё полудетское, хрупкое, было многократно осквернено, и если скверна эта не оставила физических следов, то в душе его остались неизгладимые шрамы. Странно, но сейчас Джим даже не помнил, как он в то время жил и о чём думал: казалось, тогда его душа впала в анабиоз. Он жил, двигался, разговаривал, ел и спал, как автомат, погружённый в какое-то душевное оцепенение, из которого его вывела доброта лорда Райвенна и любовь Фалкона. Плод этой любви сейчас смеялся и лепетал в детской, семеня маленькими ножками вслед за Джимом и просясь на руки, но ни Странник, ни его сын не смогли до конца излечить Джима от последствий флокарианского ада.

«Грязь не пристала к тебе», — сказал Странник, и Джим тогда ему поверил. Но что если лорд Дитмар считал иначе? — вот что мучило Джима и повергало его в оцепенение посреди тёплого и яркого весеннего дня, заставляло его прятаться от всех. Альмагир знал о том, что было с Джимом на Флокаре: Джим сам ему рассказал, а теперь жалел об этом. И теперь между ними была стена. «Не это ли то самое испытание прошлым, о котором говорил Фалкон?» — думал Джим.