— Недостаток витаминов, милый, — неожиданно пропела Надя, глядя мимо него, куда-то на другую сторону улицы. Голос ее, чуть хрипловатый, волнующий, всегда действовал на представителей сильного пола мобилизующе. Валерий Суржик, услышав ее голос, понял, что пропал. Окончательно и бесповоротно. Кроме того, она назвала его «милый». Суржик не мог знать, Надя всех представителей сильного пола, направо и налево, называет «милыми». И это ровным счетом ничего не значит. Оставалось крайнее средство. Нечто экстраординарное, из ряда вон. И Валера решился…

Надя, глядя сквозь него, словно он стеклянная витрина, двинулась дальше по улице, шлепая босыми ногами по теплому асфальту, Суржик забежал чуть вперед, громко вскрикнул и, схватившись за сердце, грохнулся на тротуар.

Шарахнулась в сторону молоденькая девушка с коляской. Ойкнула и перебежала на другую сторону толстая баба с объемистой сумкой в руках. Притормозила, но тут же помчалась дальше какая-то иномарка. На противоположной стороне улицы двое лохматых парней остановились и, переговариваясь, глазели на происходящее. Не доходя до лежащего Валеры двух шагов, Надя остановилась, огляделась по сторонам и негромко сказала своим знаменитым, чуть хрипловатым голосом:

— Вставай! Не верю!

Прямо Константин Сергеевич Станиславский в светло-бежевой юбке. Оглянулась по сторонам, проглотила еще одну сливу и добавила:

— Ты тоже участвуешь в заговоре против меня.

Валера Суржик, известный писатель и поэт, валялся на тротуаре Никитской улицы, как последний алкаш, бомж, в довольно нелепой позе. Раскинув руки в стороны, подмяв под себя, дипломат с рукописями, он лежал, как смертельно раненый воин на поле брани. Наверняка, именно в таких позах лежали павшие на Куликовом поле. Только черного воронья над головой не хватало.