– Я позвоню вам завтра.

Она кивнула, ее глаза были полны слез. На прощание я протянул руку ее зятьям, поцеловал своих кузин и подождал, пока отъедет их машина.

Я пошел к машине, где меня ждали мои телохранители. Один из них почтительно открыл дверцу машины. Негромкий голос Председателя раздался за моей спиной.

– Я подвезу вас в город. Я посмотрел на него.

– Нам нужно многое обсудить, – сказал он.

Я жестом отослал телохранителей и пошел за Председателем к его длинному лимузину. Это была его собственная машина, черная, с затемненными стеклами. Я сел рядом с ним на сиденье. Человек в темном костюме закрыл за нами дверь и сел на переднее сиденье рядом с шофером. Автомобиль мягко тронулся.

Председатель нажал на кнопку – и тонированное стекло отделило нас от шофера и телохранителя.

– Теперь мы можем поговорить, – сказал он. – Они не смогут услышать ничего из того, что здесь будет сказано.

Я молча смотрел на него.

Он улыбнулся, и вокруг глаз собрались морщинки.

– Если ты позволишь мне называть тебя Джедом, то можешь называть меня Джоном.

Он протянул руку. Я пожал ее. Рука была сухой и сильной.

– Хорошо, Джон, о чем вы хотите говорить?

– Прежде всего я хочу сказать, что очень уважал твоего дядю. Он был честным человеком и никогда не отступал от своего слова.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– Я также очень сожалею о том, что случилось в церкви. Сальваторе Ансельмо уже старик, и у него не все в порядке с головой. Тридцать лет он говорил, что убьет твоего дядю, но у него так и не хватило духу попробовать. Теперь уже слишком поздно. Нельзя убить мертвеца.

– Из-за чего началась вендетта? – спросил я.

– Это случилось так давно, что я не думаю, чтобы кто-нибудь помнил или знал.

– Что с ним теперь будет? – поинтересовался я.

– Ничего, – спокойно сказал он. – Скорее всего, его поместят в психиатрическую лечебницу Беллвью. Ему могут инкриминировать нарушение общественного порядка или что-нибудь в этом роде. Но выдвигать обвинение никто не станет, и его отпустят домой, к семье.