И при этом всякий раз с молчаливым отвращением. Один раз, когда ей уже почти удалось избавиться от пут, чтобы иметь возможность общаться посредством жестов, похититель ужасно на нее разозлился. Сара испугалась, что он ее ударит, — таким гневом сверкали его темные глаза, — но он не ударил, а лишь отчитал на своем незнакомом языке и снова связал ей руки, только намного крепче, чем раньше, — почти полностью пережав вены.

Сара больше не лила слез — ни из-за себя, ни из-за убитых солдат. Чувство вины по-прежнему тяжелым камнем лежало у нее на сердце, но она уже не могла изменить того, что было сделано. Сара не могла вернуть к жизни этих людей. После того как она по тысяче раз в день желала смерти своим похитителям, ей в голову пришла мысль, что смерть солдат не является ее виной. Если бы в ее власти было решать вопросы жизни и смерти, то эти четыре дикаря давно бы уже лежали на земле бездыханными и терзаемыми лесным зверьем.

Нет, Сара больше не плакала. Хотя у нее частенько перехватывало горло от желания зарыдать, но она не плакала, ей казалось, что она уже выплакала все слезы. Ее сердце надрывалось, душа стонала, но слез больше не было. Ее глаза горели ненавистью и глубокой печалью, но оставались сухими.

Сару удивляло то, что ее похититель до сих пор не предпринимал в отношении ее никаких поползновений. Даже пальцем не тронул. Она могла только надеяться, что тот единственный поцелуй первой ночи показался индейцу таким же безвкусным, как и ей самой. Хотя похититель по-прежнему настаивал на том, чтобы каждую ночь она ложилась под одеяло вместе с ним, Сара была уверена, что делает он это лишь для того, чтобы быть уверенным, что ночью его пленница не сбежит.

Теперь они ехали уже по территории Блэк Хиллз, которая была расположена за много-много миль от форта Ларами.