Возвращаясь домой уже после того, как она видела графа на Большом Галопе, Сорильда думала, что будет жаль, если он не приедет на обед, о чем беспокоилась ее тетушка.

Сорильда полагала, что приглашение содержалось в той записке, которую она относила в конюшню для того, чтобы Хаксли отправил ее в Уинсфорд-парк.

Когда Джим вернулся с ответом, Сорильда отнесла его наверх. Герцогиня забрала письмо, но не открывала его до ухода Сорильды.

«Мне не позволят присутствовать на званом обеде, — думала Сорильда, — но можно будет поглядеть на графа с верхней площадки лестницы или с галереи менестрелей, проходившей над большим банкетным залом, где принимали гостей».

В передней части галерея была сплошь покрыта резьбой, и Сорильда уже убедилась, что оттуда можно наблюдать за гостями так, что они даже не догадываются об этом.

«Было бы любопытно, — размышляла она, — взглянуть на графа поближе». Однако, если бы ей пришлось выбирать, она предпочла бы увидеть его лошадей.

В этот вечер, когда она обедала вместе с дядей и его женой, герцог сказал:

— Раз уж я отправляюсь в Лондон, то могу захватить с собой ожерелье, которое ты хотела починить. Не нужно будет посылать его с нарочным.

— Дядя Эдмунд, вы что, уезжаете в Лондон? — спросила Сорильда.

— Да, я должен встретиться с ее величеством, — ответил герцог. — Досадно, конечно, ведь только на прошлой неделе я был в Букингемском дворце. Однако вчера утром пришло письмо с уведомлением, что ее величество рассчитывает на мою поддержку во время заседания общества по улучшению условий жизни работающих.

Пока дядя говорил, Сорильда сообразила: отправляя вчера графу записку с приглашением на обед, герцогиня уже знала, что ее муж уедет в Лондон. Странно, она должна была об этом знать.

Письма прибывали рано утром, и их всегда относили в спальню до того, как герцог и герцогиня спускались завтракать.