Впрочем, если Вязников говорил правду, Криницкая вполне могла утаить от следствия факт своей интимной связи с погибшим, поскольку это обстоятельство могло навести (и навело, ясное дело) на предположение о том, что неспроста женщина отвлеклась на бабочку в ответственный момент.

– Мария Митрохина, – сказал Ромашин якобы задумчиво-отстраненно, а на самом деле цепко следя за реакцией собеседника, – она ведь работала в том же институте и тоже занималась горением?

– В институте все занимаются горением, специфика такая, – с некоторым пренебрежением к непросвещенности следователя ответил Вязников.

– И о том, что ее муж ранее имел связь с Еленой Криницкой, она могла знать, верно? – продолжал Антон.

– Почему "могла"? – удивился свидетель. – Естественно, знала, поскольку сама же Володю у Ленки и отбила.

– Вот оно как... – удовлетворенно пробормотал Ромашин, занося слова Вязникова в протокол. – А сами вы? Я имею в виду: на пикнике были две пары, а вы поехали один.

– Ну и что? – неожиданно агрессивно осведомился Вязников. – Какое это имеет отношение к делу?

– Никакого, – поспешно отступился от своего вопроса Антон, отметив про себя, что свидетель и не мог взять с собой знакомую женского пола, поскольку поместить в машину еще одного пассажира было решительно невозможно.

Пролистав страницы протокола и сделав кое-какие выводы, Ромашин отправился в четвертую градскую больницу, где Митрохину М.К. уже перевели в общую палату, а назавтра и вовсе собирались выписать. Она по-прежнему начинала плакать при упоминании имени мужа, но объективные медицинские показатели свидетельствовали о том, что из шока женщину вывели, а горе оно и есть горе, лечит его только время, врачи тут бессильны.

Для разговора устроились в кабинете главного врача отделения, и Ромашин задал несколько нейтральных вопросов, чтобы свидетельница успокоилась.