Его мягкие серебристо-серые глаза светились изумлением. Резко очерченные черты лица можно было назвать красивыми, даже несмотря на торчащий изо рта кляп. И было в нем еще что-то… Надменность? Что заставило ее так подумать? Ровные скулы? Тонкий нос? Или широкий подбородок? Нет, она ошибается. Надменность — это черта знатного человека.

Но этот виллан не опускал и не отводил глаз в присутствии леди. Может быть, он еще не пришел в себя? Или не мог узнать в ней леди, так как она одета только в ночную рубашку. Но тут же поняла, что мог, потому что рубашка ее из тончайшей ткани, мягчайшая, она сшита ее матерью из подаренного ей к четырнадцатилетию материала, привезенного с Востока. Видимо, он все-таки борец, как предполагал Гилберт, чем, наверное, очень горд. И почему ее вообще заботит это — ведь он скоро умрет. Но сейчас она должна отдать ему свою девственность — о, Боже! Как она сможет? Нет, глупости, как это она не сможет, когда ее мать…

Ей хотелось броситься на пол и зареветь. Она выросла, окруженная заботой и любовью, и жестокость жизни обходила ее стороной вплоть до смерти отца. Ровена почти не воспринимала происходящее с ней, как реальность, настолько чуждо все это ей было. Она должна сойтись с мужчиной, то есть на самом деле… изнасиловать его. Но как? В гневе она сказала Гилберту, что не нуждается в советах, но, в действительности, имела очень смутное представление о том, как получаются дети.

Его глаза уже не были изумленными, в них читалось восхищение. Может быть, это к лучшему? Да, возможно. И он совсем не похож на ее мужа. Молодой, даже красивый, со смуглой кожей — нет, ничего похожего. Серые глаза и светлые волосы — и те у него совсем другого оттенка, чем у Лионса.

У нее возникло странное чувство, что она может по глазам читать его мысли, сейчас ей показалось, что во взгляде его появился вопрос. Сказали ли ему, зачем он здесь? Нет, вряд ли, ведь он был без сознания. Потому Гилберт и давал ей те дурацкие инструкции, что придется делать все самой. Но эти вопрошающие глаза…