- Курить охота, - сказал Ушинский.

- А ты бросай. Бери пример со старших, с меня хотя бы.

- Ладно, брошу. Когда-нибудь. А сейчас курить охота.

- Давай ватником тебя прикрою, закуришь.

- Потерплю уж.

- Ну, терпи. От Загаева нет ничего?

- Звонил. Ему хорошо: праздник дома проведет.

- Завидуешь?

- Да нет... Ну, немножко. Константин Васильевич говорил, что в Малинихе до отъезда Машихина, в семидесятом году, крупная кража была, нераскрытая "висит".

- Ты ему про засаду намекнул?

- Нет.

- Может, зря мы это затеяли?

- Может, и зря.

- Где остальных расположил?

- Видишь ту яблоню? Нет, сюда смотри. Там они, чтобы обзор и с другой стороны был.

Налетел ветерок, бурьян по краям двора зашевелился, зашептали яблони. На дальнем конце улицы затихла, смолкла песня. Тощий месяц повисел над крышей и пропал. Стало еще темнее.

- Да-а. Ночка для влюбленных и воров...

Вдали заскулила с подвывом собака. Окна глядели слепо. Иногда чудилось, что в них мелькает что-то... Ничто там не мелькало, просто звезды отражались. Хилькевич подумал, что Дарье одной в доме и в самом деле не до антирелигиозных рассуждений было... Ишь собака-то нагоняет тоску...

Ушинский толкнул его локтем. Что? Хилькевич обежал взглядом двор, дом, плетень. Из-за плетня белеет!.. Преступник - в белой фуражке? Странно. Шевельнулось вдоль плетня... И - "ммме-е-е"... Тьфу! Пораспустили коз! Ушинский тоже чертыхается шепотом.

Времени около двух, наверное... Вполне возможно, что и напрасно придумали засаду, впустую все. Поскучают вот так ночь, другую, третью, а версия-то ошибочная. Спать хочется. Хоть бы еще коза пришла, все разнообразие...

О-о, вот он!

- По двору шел человек. Шел от огорода или от сада к дому. Какой он, кто - не разберешь... Темная осторожная тень... Хилькевич толкнул Ушинского, оперативник ответил тем же - вижу, мол.