Я ещё очень любил путешествовать по животу, вылизывать, словно бы воду из крохотной чашечки самым кончиком языка пупок и те складочки на бёдрах, которые образуются, когда чуть сгибают колени: в этих складочках, всегда самую малость влажных, языку становилось чуть кисленько…

От Наины порою по-особенному пахло… нет-нет, не какими-нибудь удушливыми арабскими духами, а тёплым парным молоком. В её домашнем хозяйстве находилась величавая белая коза по имени Майка и в наинкины обязанности входила как раз её вечерняя дойка.

Я воспринимал обеих девушек как составляющую часть окружавшей нас природы. К примеру — танюрины губы немного горчили, и эта горчинка напоминала мне вкус ивовой коры, когда прикусываешь молодую веточку…

И вообще Танюра и Наина распоряжались мною как своею личной собственностью.

Они ласкали меня, гладили, щекотали тонкими прикосновениями сосков, тискали мой напружиненный орган, а иногда Наина, когда бывала — выражаясь высоким стилем — в особенно приподнятом расположении духа, обматывала мой торчащий гордо вверх скипетр двойным оборотом своей великолепной косы и шутливо грозила:

— Ух, оторву!

— И съем… — подхватывала Танюра, и мы все трое катались от хохота. — Посолить бы не забыть…

— Это ж надо… — серьёзно сказала однажды Наина, — как на молодой подосиновик похож!

И осторожно поцеловала мой «обабок» в гладенькую лиловую шапочку…

Но конечно же, мой член, топорщась, как сучок, и демонстрируя поистине деревянную стойкость — не мог находиться в подобном возбуждении вечно!

И рано или поздно девушки понимающе наблюдали за окончательным и неизбежным обильным выбросом моей юношеской сметанки — куда придётся: то на их живот, то на грудь, а то и на ягодицы…

Тогда кто-нибудь из них приносила из кухни чистую льняную тряпицу и заботливо обтирали вяло лежащее то, что ещё несколько минут назад дерзко и упруго было воплощением мужской силы…