После комфорта ее квартиры с кондиционером и относительной прохлады в тени ланаи с его навесами безветренный сухой зной под эвкалиптами и оливковыми деревьями был почти невыносим. Санта-Ана — так, насколько знала Ева, это у них называлось. Цементная дорожка обжигала через тонкие подошвы ее туфель. И это — в феврале! Оставалось надеяться, что у подножия холма будет такси. Его не было. Она уже раздумывала, не вернуться ли в Каса-дель-Сол, чтобы его вызвать, но потом, вместо того чтобы снова взбираться на холм, прошла по улице к расположенной четырьмя кварталами дальше, на проспекте, стоянке такси.

Ирония заключалась в том, что мисс Арнесс обсуждала идеи именно этого мыслителя. Датский философ-экзистенциалист, предшественник Жана-Поля Сартра, был одним из любимых у герра Гауптмана. В библиотеке лагеря Ein und Zwanzig был экземпляр «Или, или» с загнутыми уголками страниц. Ева подула на локон светлых волос, выбившийся из-под заколки. И хотя Кьеркегор был тяжеловатым чтивом для двенадцатилетней девочки, вкупе с более интимными сторонами просвещения, der Schulmeister [Учитель (нем.)] почитал это за свою святую обязанность — обеспечить, чтобы она была хорошо подкована в персональной философии отчаяния покойного датчанина.

Идя пешком, чтобы отвлечься от мыслей, Ева пыталась процитировать дальше то место, которое модель выхватила из контекста. После нескольких неудачных попыток у нее получилось.

Ни у одного Великого Инквизитора нет наготове таких ужасных пыток, как у тревоги. Ни один шпион не умеет более изощренно атаковать подозреваемого им человека, так ловко расставлять ловушки. Ни один проницательный судья не в состоянии так допрашивать обвиняемого. Зато все это ловко проделывает тревога, которая никогда не дает человеку сбежать и даже отвлечься — ни в шуме, ни за работой, ни в игре, ни днем, ни ночью.

Это произошло почти так, подумала Ева Мазерик, как будто герр Гауптман, сам того не ведая, пытался подготовить ее к тому, что случилось. Даже теперь, через три с половиной часа после того, как она прочла письмо мисс Шмидт, трудно было осознать всю чудовищность ситуации.