Было с полдюжины писем для доктора Гэма. Столько же — для Джона Джонса, телезнаменитости. Сын миссис Фаин наконец-таки написал ей — наверное, просил денег.

Хансон ловко сбрасывал письма в соответствующие прорези, словно игральные карты: мистеру Ричарду Игену… мистеру и миссис Эрнест Кац… миссис Колетт Дюпар… с полдюжины посланий (все до единого — счета) — миссис Мэллоу, администратору здания… одно — для мисс Лили Марлен, стриптизерши из «Розового попугая»… мисс Грейс Арнесс… мисс Пэтти Пол… три письма для пилотов авиалиний из номера 21… два — для капитана Джонсона, одно из них — его пенсионный чек… по одному — мистеру и миссис Барри Иден… Мистеру Маурисио Ромеро… Мистеру и миссис Гарри Мортон.

Закончив раскладывать почту первого класса, Хансон водрузил возвращенную рукопись для внештатного сценариста из квартиры 30 на полочку поверх ящиков, потом отсортировал периодические издания, помедлив немного, в надежде, что молодая миссис Мазерик, быть может, спустится за своей почтой и избавит его от необходимости идти самому.

Он посмотрел на отложенное им письмо. Оно было со штемпелем Западного Берлина, адресовано мисс Еве Хоффман, 3780, Уиллоу-Плейс, Анахайм, Калифорния, и переправлено оттуда с карандашной пометкой: «Попробуйте отправить миссис Пол Мазерик, 7225, Вилла Уэй, Лос-Анджелес, 46».

Он не припоминал, чтобы ему когда-либо доводилось слышать девичью фамилию светловолосой блондинки, но письмо, вероятно, было для нее. Она и ее муж были одной из множества супружеских пар из числа беженцев. Ему нравилась молодая женщина. Ему очень нравилась миссис Мазерик. Его толстое лицо светлело, когда он думал о ней. Хорошенькая, как картинка. Более того, несмотря на легкий акцент, в отличие от некоторых беженцев, которых он знал, она, хотя и провела большую часть детства в различных европейских лагерях для перемещенных лиц, была такой же американкой, как и яблочный пирог.