Позднее этим же вечером, после внесения залога, доктор Гэм и прокурор Мортон разговаривали с Евой Мазерик в вестибюле полицейского участка голливудского сектора. Она искренне настаивала, что понятия не имеет, как из кабинета доктора Гэма в Беверли-Хиллз попала сначала в публичную библиотеку Санта-Моники, потом на набережную с аттракционами, а оттуда — в коктейль-бар неподалеку от Каса-дель-Сол, где ее и человека, Пристававшего к ней в заведении, арестовали и поставили на учет за нарушение общественного порядка.

Ева отчетливо помнила утро. Она помнила, как позвонила в офис Гэма, чтобы записаться к нему на прием. Она помнила, как просила передать миссис Кац, что вернется через несколько часов. Она помнила, что пришла на прием к Гэму. Но остаток дня, с того времени, когда вскоре после ее ухода из кабинета доктора первый шок, вызванный содержанием письма от мисс Шмидт, прошел, имел весьма расплывчатые очертания.

Все, что она помнила, — это как ехала в такси, сожалея, что добрая фрау отставного полковника так о ней пеклась. Будь она по-прежнему в лагере Ein und Zwanzig, ей бы не пришлось принимать это решение. Если бы она и не умерла от слишком частого внимания герра Гауптмана, то к этому времени он настолько истощил бы ее физически и эмоционально, что она, во всяком случае, была бы не способна думать.

Однако в тот момент все было очень ясно. Спокойно, но целенаправленно передвигаясь в унылой тиши читального зала библиотеки, Ева отыскала словарь и посмотрела, что такое «инцест».

Ева поразмышляла над определением. Она не считала себя такой уж распущенной. Этот этап ее жизни был насильно ей.навязан. И конечно же ее не интересовала духовная сторона вопроса. Она хотела знать лишь две вещи: юридический статус девушки, которая, того не зная, вышла замуж за собственного брата. Каковы шансы, что зачатый ими ребенок родится здоровым и нормальным?