Гастингс, должно быть, миллиардер. Циничная мысль пришла в голову Мэдисон.

Но она колебалась между двумя ответами:

«да» и «нет». «Да, я прилечу сегодня же…» «Нет, ты же никогда не хотела, чтобы я…»

«Да» — как проблеск надежды? «Нет» — как кошмар притворства? Боль и чувство обиды заставили ее сказать:

— Я… я не знаю, когда смогу выбраться.

— Дорогая, мы будем здесь только до полудня воскресенья!

Это прозвучало так жалобно, что Мэдисон забыла про свою многолетнюю обиду и сказала сквозь зубы:

— Мама, я попробую что-нибудь придумать. Но очень сложно собраться за такое короткое время.

Розалинда продолжала ее уговаривать:

— Ну, милая, постарайся, пожалуйста. Гастингс и дети так расстроятся. Я тоже буду очень расстроена, если ты не приедешь… — Ее голос задрожал, как будто она была готова расплакаться.

Розалинда могла смело претендовать на высшую театральную премию за спектакль, разыгранный перед дочерью. Мэдисон стало не по себе.

— Я постараюсь, мама, — наконец сказала Мэдисон.

— Вот и замечательно, — ответила Роз, и голос ее прозвучал настолько деловито, что это подтвердило все подозрения Мэдисон. Жалобные нотки исчезли бесследно.

Роз рассказала, наверное, все возможные способы, которыми можно было бы добраться до их дома в Аспене, одного из пяти домов Гастингса в США. А по словам матери, она помнила каждый из них, как если бы их образ был высечен у нее в сердце.

Вынудив Мэдисон дать слово, что она приедет, Роз попрощалась и повесила трубку. А Мэдисон сидела в оцепенении, не замечая коротких гудков в трубке. Сердце все еще бешено колотилось в груди, и она чувствовала себя не в своей тарелке. Наконец, придя в себя, Мэдди повесила трубку. Руки ее дрожали.