— Казароза будет петь в вашем клубе?

— Надо же! Перед войной она была очень популярна. В Петербурге по ней все с ума сходили.

— Ты ее слышал?

— Было дело.

— На какой пластинке?

— Что значит — на какой?

— То и значит. У нее несколько пластинок.

— У меня только одна.

— И что она там поет?

Осипов задумался, затем напел две строчки:

— Это не она, — сказал Свечников. — У Казарозы нет пластинки с такой песней.

— Ты что, знаешь все ее пластинки?

— Да, по каталогу магазина Гольдштейна в Питере.

— И сколько их всего?

— Четыре, — на пальцах поднятой руки, как оратор, знающий цену энергичному жесту, показал Свечников. — Пластинки с такой песней у нее нет.

Ее убили неделю спустя, 1 июля. Возраст этой женщины для Вагина так и остался тайной. Теперь он был старше, чем она тогда, по меньшей мере вдвое, а если считать ее всегда-всегда пятнадцатилетней таитянкой с лотосовым венком избранницы в смоляных волосах, то впятеро. Любимцы богов умирают молодыми. Вагин давно перешагнул тот возрастной порог, за которым любая презираемая смолоду банальность сбрасывает с себя ветхие лохмотья слов и предстает в сияющей наготе вечной истины.

Глава вторая

СЕСТРА

2

Если бы Свечникова спросили, зачем он, восьмидесятилетний старик, недавно перенесший операцию на почках, два часа простоял в очереди за билетами на Казанском вокзале, а потом сутки трясся в душном вагоне, где не открывалось ни одно окно, он бы ничего толком не сумел объяснить. Всего-то и было коротенькое письмо от незнакомой учительницы с Урала — казенно-вежливые обороты, два-три полузнакомых имени, несколько вкрапленных в текст слов на эсперанто. От имени городских эсперантистов, которые решили обратиться к своим корням, эта Майя Антоновна просила его написать воспоминания о клубе «Эсперо».