Его сомнения имели все основания. Я едва могла разобрать, что было сказано пожилой парой в непринужденной беседе на сочном местном наречии. Рикки приходилось переводить. Я была горько разочарована: после всех затраченных усилий довольствоваться улыбками и жестами, как будто совсем не знаешь языка.

Место мне очень понравилось. Особенно прохладный сад, где обычно находился дедушка — плотная согнутая фигура в черном берете. Бабушка была худощавой и прямой, обладательница семейных темных глаз. Мне показали фотографию дочери, заботливо обрамленную. Красивая молоденькая девушка с темными волосами и такими же темными глазами. Рикки явно унаследовал все лучшее от свой матери-француженки.

Я немного удивилась, каким простым и, правду сказать, бедным оказалось местечко, но, конечно же, это была сельская Франция, спрятавшаяся за блистательным богатством прибрежной части.

Мне нравилась маленькая комнатка под крышей, которую мне выделили. Раньше это была комната Рикки, а до этого — его матери. Дух непрерывной последовательности и преемственности царил в доме. Во всем доме была лишь одна фотография Рикки: мальчик девяти лет, безмолвно смотрящий в камеру темными, настороженными глазами.

— Когда он приходить… — бабушка сделала попытку продолжать общение.

— Когда он приехал из Англии, — поддержала я. Я уже отказалась от неравной борьбы с французским. Мои планы были расстроены: я так много хотела узнать, чувствовала, что ей хотелось много мне рассказать, но мы могли только глупо улыбаться друг другу.

Она кивнула. «Son papa

— Пьер, — она указала туда, где дедушка работал в саду. — Пьер есть-есть jardinier

Садовник, так, это все, что я поняла. Я кивнула с надеждой. Но в конце концов Рикки пришел мне на помощь и объяснил смысл нашего разговора. Пьер в то время работал на полях, принадлежащих сельскохозяйственному колледжу. Отец Рикки приехал сюда учиться и снял комнату в семье Биву, а у них была дочь.