Миледи молча взглянула на своего любовника: белесоватый свет утренней зари придавал ее светлым глазам странное, зловещее выражение. «Конечно, — думала она, — вместо трусливого мальчишки мне надо было разыграть эту комедию с Джозефом, и он для меня отравил бы де Варда. А еще лучше было бы вовсе не затевать интригу с графом. Что мне, острых ощущений в жизни не хватает?»

— Право, — сказала она медленно, — мне кажется, что вы колеблетесь.

— Нет, я не колеблюсь, — отвечал гасконец, впрочем, не особо убедительно, — но с тех пор, как вы разлюбили этого бедного графа, мне, право, жаль его, и, по-моему, мужчина должен быть так жестоко наказан потерей вашей любви, что нет надобности наказывать его как-либо иначе.

«Интересно, он в самом деле так думает?» — спросила себя Анна, а вслух произнесла совершенно другое:

— Кто вам сказал, что я любила его?

— Во всяком случае, я смею думать без чрезмерной самонадеянности, что сейчас вы любите другого…

Анна вздохнула.

— …и, повторяю вам, я сочувствую графу.

— Вы?

— Да, я.

— Но почему же именно вы? — спросила Анна, переставая понимать его.

— Потому что один я знаю…

— Что?

— …что он далеко не так виновен, или, вернее, не был так виновен перед вами, как кажется.

— Объяснитесь… — сказала Анна с тревогой в голосе, — объяснитесь, потому что я, право, не понимаю, что вы хотите этим сказать.

Она взглянула на д'Артаньяна, державшего ее в объятиях, и почувствовала нечто необъяснимое. К ней приближалась беда, как тогда, на море.

— Я порядочный человек, — сказал д'Артаньян.

Анна промолчала. Он продолжил:

— И с тех пор, как ваша любовь принадлежит мне, с тех пор, как я уверен в ней… А ведь я могу быть уверен в вашей любви, не так ли?

— Да, да, конечно… Дальше!