Лишь после маминой свадьбы я осознала, насколько счастливой была моя прежняя жизнь. Слишком многое мне казалось само собой разумеющимся.

Да, я счастлива жила в Лондоне, неподалеку от Гайд-парка, куда ходила гулять по утрам со своей гувернанткой мисс Браун. Мы прогуливались по дорожкам, обсаженным высокими деревьями — каштанами, дубами и буками. Мы встречались с другими няньками, с которыми мисс Браун останавливалась поболтать, в то время как я присоединялась к играм других детей. Мы кормили уток на пруду и бегали по заросшей травой лужайке, предназначенной специально для этого.

Я обожала магазины. Неподалеку от нас находился рынок, и иногда зимой, во второй половине дня, мисс Браун брала меня туда. Так было интересно бродить среди толпы, наблюдать за людьми, стоявшими у прилавка, особенно когда начинало темнеть и зажигались керосиновые фонари. Однажды мы поели угрей в желе прямо у прилавка, причем мисс Браун чувствовала себя несколько неудобно, ибо считала такие поступки неуместными, но я ее упросила. Мне нравилось рассматривать дам в великолепных платьях и джентльменов в цилиндрах и визитках. Я любила зимние вечера, когда мы усаживались возле камина и слушали колокольчики булочников, разносивших свои изделия по улице. Тогда Энн, наша служанка, выбегала на улицу с блюдом и покупала булочки, которые мама подрумянивала на огне.

Казалось, эти счастливые дни будут длиться вечно, потому что я еще не замечала тогда Бенедикта Лэнсдона, который скрывался в тени и выжидал подходящего момента, чтобы изменить всю нашу жизнь.

Когда деревья в парке начинали выбрасывать листики и даже груша в нашем небольшом садике подавала признаки того, что собирается в свое время произвести на свет несколько несъедобных плодов, моя мать говорила: