Я была горда тем, что принадлежала к «людям из Кадора» — так нашу семью уважительно называли в Полдери.

Все это было моим. А кроме того, существовал лондонский дом. У нас было мало слуг: моя гувернантка мисс Браун, которая, конечно, пришла бы в ужас, если бы ее назвали прислугой; затем мистер Эмери — мастер на все руки, вдобавок занимавшийся нашим садиком, и миссис Эмери — повариха и экономка, а также служанка Энн и горничная Джейн. Таков был узкий круг домочадцев. Моя мать не любила церемоний, и, мне кажется, все слуги были преданы ей, ощущая себя частицей семьи. Между господами и прислугой не существовало непроходимого барьера, как в солидных семействах вроде семьи мистера Бенедикта Лэнсдона или у дядюшки Питера и тети Амарилис. На самом деле они не являлись дядей и тетей ни мне, ни даже моей матери. Они были уже старыми, и родственные узы связывали наши семьи несколько поколений назад.

Бенедикт Лэнсдон был внуком дяди Питера, так что существовало и такое звено.

Дядя Питер, хотя уже и очень старый, являлся весьма замечательной фигурой. Он был богат и занимался множеством дел, в том числе довольно загадочными; но он был личностью, внушавшей почтение всем.

Его жена, тетя Амарилис, относились к тем женственным созданиям, которые выглядят беспомощными и в то же время держат в руках управление семьей. Мы все ее очень любили.

Принимали они на широкую ногу, хотя дочь дяди Питера, Елена, и ее муж Мэтью Хьюм, хорошо известный политик, частенько должны были брать на себя функции хозяев дома во время приемов. Я любила эту семью.

Я помню случай из того периода, который я позже вспоминала как последнее лето, поскольку именно после Рождества этого года я впервые начала подозревать о грядущих событиях.

Мы с мамой тогда прибыли в Корнуолл. Патрик приехал вместе с нами, и мы проводили дни то в Кадоре, то в Пенкаррон Мэйноре.