А теперь все рушится, – прошептал он, пряча лицо в ее руках и исступленно целуя их. – Прости, прости меня, – вдруг воскликнул он, будто очнувшись, и, нежно поцеловав ее запястья, откинулся на спинку кресла. – Это ты на меня так действуешь. Я совсем иначе стал смотреть на мир. Прежде всегда гордился своей уравновешенностью, мне были чужды и непонятны романтические порывы, я старался всему найти объяснение и во всем искал логику, а ты заставила меня взглянуть на себя по-другому. И я уже не узнаю себя.

– Ты не можешь любить меня? – Абби не верила его словам, она видела, что его переполняют совершенно другие чувства.

– Нет, не могу, не могу! – Сэм и сам не верил себе, но остановиться не мог.

Спустя какое-то время Абби горько пожалела, что влюбленность и неопытность помешали ей тогда внимательно прислушаться к его словам.

– Мне тяжело разобраться… Мы почти не знаем друг друга. Мы даже не были с тобою близки по-настоящему… Как я могу любить тебя?

Шампанское придало Абби храбрости, и она выпалила на одном дыхании:

– Я еще никогда не хотела быть вдвоем с кем-либо, но с тобой я ничего не боюсь. Я хочу быть твоей. – Последние слова она почти прошептала.

Ее голос завораживал его так же, как ее губы: они звали, манили, требовали… они были мягкие и податливые, как тогда, когда они впервые поцеловались.

Сэм не смог устоять перед этим искушением. Он обхватил ее и начал осыпать поцелуями, прижимая к себе все крепче и крепче.

Темная бездна разверзлась над ними, захватила их в плен, и в мире не осталось ничего, кроме его жадного рта, ее послушных губ, его языка, который встретился с ее языком, и Абби забыла обо всем на свете. Она молилась только об одном: чтобы это никогда не кончалось.

Она понятия не имела, о чем была пьеса, зато запомнила, как он кормил ее с ложечки десертом, который она же и заказала, но ела его с трудом, потому что ей нужен был только Сэм.