Николай говорил брату:

— Я начинаю оживать. Сегодня утром я чувствовал необыкновенный подъем духа. У меня начинают складываться идеи. Еще немного — и я сяду за роман. Давно уже я не писал, — вздохнул он.

— А стихи? — сказал Яков.

— Ну, это я не считаю! Все равно как фельетоны для «Листка». Разве это писание? Мели, Емеля! В стихах тонкие нюансы любви, в фельетонах — вздор. Роман — только роман!

— Ну, и давай тебе Бог, — с ласковой улыбкой сказал Яков.

— Почта и два с посыльными, — горничная положила перед Яковом пачку писем, который внимательно прочел адреса.

— Тебе, тебе, тебе, тебе! — сказал он и, отбросив Николаю четыре конверта, углубился в чтение писем. Николай жадно схватил конверты и вдруг замер. Ровный английский почерк женской руки показался ему знакомым. Он осмотрел конверт. Письмо без марки. "От Ани!" — чуть не сказал он вслух, и сердце его забилось радостью. Он быстро разорвал конверт, но едва пробежал первые пять строчек, как вскочил и с яростью ударил кулаком по столу.

Яков Петрович поднял с изумлением глаза.

— Что с тобою? — спросил он.

— Что? Они почему-то решили меня выгнать отсюда. Читай! — и, бросив брату письмо, он большими шагами стал ходить по комнате.

— "Милостивый государь, — прочел Яков, — Николай Петрович! В силу сложившихся обстоятельств муж мой и я принуждены прервать с вами знакомство. Лично же я прошу вас не искать со мною встречи. Уважающая вас А. Дерунова".

Лицо Якова Петровича вспыхнуло, словно это он получил оскорбительный отказ от дома, но через мгновение прояснилось, и он сказал как бы в раздумье:

— Это все-таки хорошо.

Николай остановился на середине комнаты.

— Что ты видишь в этом хорошего? Я оскорбил ее, их своим присутствием? Я сделал хоть один намек, позволил хоть один взгляд? Я ходил к ней и мучил себя, но без этой муки я не могу жить. Да, не могу! — он топнул ногою и повторил: — Чего же тут хорошего?