Возможно, теперь, когда я сам так близко подошел к смерти, смогу снова открыто окунуться в прошлое, позволить себе вспомнить то, чего никогда не забывал. Когда-то боль была так сильна, что я пытался утопить ее в бутылке. Но ничего не помогало, и я наконец захоронил страдание в работе. Снова начал рисовать, путешествовал. Но всегда, всегда меня тянуло в это место, где когда-то начал жить. И где — я уверен — когда-нибудь умру.

Мужчина только однажды может познать подобную любовь и только, если ему очень повезет. Для меня такой любовью была Бьянка. Одна только Бьянка.

Стоял июнь 1912 года, последнее лето перед тем, как Первая мировая война взорвала мир. Лето покоя и красоты, искусства и поэзии, деревню Бар-Харбор совсем недавно открыли для себя богачи и здесь же нашли пристанище художники.

Держа за руку ребенка, она пришла на утесы, где я работал. Я отвернулся от холста с зажатой в пальцах кистью, захваченный атмосферой моря и творчества. Там стояла она — стройная и прекрасная, волосы оттенка вечерней зари высоко подняты, обнажая шею. Легкий бриз играл локонами и юбками светло-голубого платья. Зеленые глаза с любопытством и осторожностью наблюдали за мной. Она обладала характерной для ирландцев бледной и тонкой кожей, которую позже я отчаянно пытался воспроизвести на полотне.

В то же мгновение, как увидел ее, понял, что должен нарисовать эту женщину. И, думаю, осознал, пока мы стояли на ветру, что полюблю ее.

Она извинилась, что помешала моей работе. Слабые музыкальные переливы Ирландии слышались в мягком вежливом голосе. Ребенок оказался ее сыном. А она сама — Бьянкой Калхоун, женой другого мужчины. Ее летний дом — Башни, замысловатый замок, построенный Фергусом Калхоуном, — громоздился высоко на горном утесе. Несмотря на то что я очень недолго пробыл на острове Маунт Десерт, уже успел наслушаться о Калхоуне и его особняке. И по-настоящему восторгался горделивым и причудливым силуэтом, башенками и пиками, колоннами и парапетами.