— Я сказал ему, — перебил друга Гейдж, — что у них задрожат колени и застучат зубы от твоих хвастливых речей.

Малик печально покачал головой.

— Стрелы твоих ядовитых слов ранили меня в сердце. После стольких лет дружбы ты так и не оценил моих подлинных достоинств.

— Ты изо дня в день ежеминутно расхваливаешь себя. Как же я могу сомневаться в твоем мужестве?

— Я совершенствуюсь и хочу, чтобы ты знал об этом. — Малик отвел взгляд и тихо сказал: — Если для тебя будет лучше, то я останусь в Бельриве.

— Ты позволишь Вильгельму указывать, с кем мне быть, кого брать в друзья и сражения?

— Он правитель Нормандии.

— Он нуждается во мне, а не я в нем. Если решу идти, ты пойдешь со мной. — Поморщившись, Гейдж досказал: — Я уж не говорю о том, какой разгул ты устроишь здесь, оставь я тебя в замке.

— А ты затоскуешь без меня, и ничто тебе не поможет.

Помрачнев, Малик снова взглянул на небо.

— Возможно, мне придется остаться здесь, — пробормотал он. — У меня тяжелое предчувствие: там, за морем, меня ждет беда.

— Так начертано на небе, — едко заметил Гейдж. — Господь милостивый, ты тоже лишился разума при виде этой дьявольской кометы.

— То, что не дано понять уму, чувствует сердце.

— Или придумывает. Может, тебе следует трижды прокрутиться на пятке вокруг себя, чтобы отогнать дьявола и спасти душу?

— Какой ты циничный, — передернул плечами Малик, — ни во что не веришь.

— На этой земле — нет. Впрочем, я верю в нас — в себя и тебя, в то, что можно видеть, услышать и потрогать. — Он взглянул на комету. — А ты, сдается мне, вроде Вильгельма, замечаешь только то, что тебе надо. Не хочешь сопровождать меня в походе, так и скажи. Не обижусь.