- Извини.
Она всегда и постоянно извинялась.
Даже в госпитале - больная, измученная, пристыженная, распростертая на кровати...
- Как ты могла так расклеиться? Как ты посмела отменить концерт?
Над Кэролайн нависает разъяренное лицо матери.
- Я не могу сейчас играть. Извини...
- "Извини"! Что толку от твоих извинений? Ты губишь свою карьеру, ты ставишь Луиса в неудобное положение, ведешь себя непростительно! Не удивлюсь, если он разорвет вашу помолвку, а не только твой ангажемент. Что ты будешь делать, если он прекратит с тобой все профессиональные отношения?
- Как же ты не понимаешь, мама? - слабо возражает Кэролайн. - Он был с другой! Как раз перед тем, как подняли занавес, я видела его - в гардеробной. Он был там с другой...
- Глупости! А если это и так, то тебе некого винить, кроме себя самой. Как ты ведешь себя последнее время? Ходишь бледная, словно привидение, отменяешь интервью, отказываешься от приемов и вечеринок... И это после всего, что я для тебя сделала! Вот как ты платишь свои долги? И в какое ужасное положение ты меня поставила! Уже поползли разные слухи: ведь людям только дай повод посплетничать. Что я скажу журналистам?
- Не знаю...
Ей становится легче, когда она закрывает глаза, чтобы ничего не видеть и обо всем забыть.
- Извини. Я просто не могу больше так жить. "Действительно, не могу", - подумала Кэролайн, открывая глаза. Она не может и не хочет жить так, как от нее требуется. И никогда не будет! Может быть, она в самом деле эгоистична, неблагодарна, избалована - все эти злобные эпитеты мать швырнула ей в лицо. Но какое это имеет значение теперь? Важно только одно: она приехала сюда. К себе домой!
А за десять миль от ее дома Такер Лонгстрит ворвался на машине в самое сердце Инносенса, взметая пыль и едва не доведя до инфаркта Зануду толстого пса Джеда Ларссона. Собака мирно дремала под полосатой маркизой бакалейного магазина. Приоткрыв один глаз, она вдруг увидела летящий прямо на нее блестящий красный автомобиль, который внезапно остановился за несколько дюймов от собачьего носа.