— Почему? Их не касается то, что я думаю.

— Это касается меня, — тихо напомнил Жан-Поль. — Они фалангисты. Трое из пятидесяти шести Бессмертных, которые вместе с Уокером приплыли туда в мае. Они рисковали жизнью, чтобы освободить подавленных пеонов Никарагуа во имя демократии. Я не позволю оскорблять их.

— Во имя демократии? Больше во имя славы, славы собственной и Уильяма Уокера…

Человек, стоявший у другого конца стола, выпрямился, обратившись весь во внимание. В голубых глазах на мрачном лице вспыхнула тревога.

— А не эгоистичны ли ваши мотивы? — спросил он. В его голосе слышалось раздражение, но интонация и произношение были, без сомнения, американскими. — Скажите, почему вы так решительно удерживаете брата возле себя? Может, вам кажется, что без него вы утратите безопасность? Или, может, вы боитесь, что он обнаружит, как прекрасно обходится без вас?

Элеонора взглянула на него.

— Сэр… — начала она растерянно. То, о чем он говорил, было далеко от истины, но она не могла поставить его на место, не обидев брата.

— Полковник… Полковник Фаррелл, — подсказал он имя, тоже явно не иностранное.

— Полковник, вы не знаете моего брата. Он не солдат. У него слишком чувствительная натура.

— Солдатами не рождаются. Солдатами становятся, — коротко отрезал он.

— Как и мужчинами.

— Солдаты куются в горниле войны? — закончила она начатую им цитату риторическим вопросом с иронией в голосе. — Но для этого сперва надо иметь хороший металл.

Жан-Поль встал, так резко отодвинув стул, что тот ударился о стену.

— Хватит! Дайте мне перо и бумагу. Увидим, подходящий ли я металл.

— Я сказала не подходящий, Жан-Поль, — возразила Элеонора, — а хороший металл.

Он не слушал. Размашисто, разбрызгивая чернила, Жан-Поль поставил подпись под контрактом и поднял свою кружку с пивом.

Фишер взял лист бумаги за уголок и покачал на весу, желая поскорее высушить подпись.