Одиннадцать лет.

Она думает об этом одиннадцать лет. За одиннадцать лет многое можно передумать. Лежа в постели, очень многое можно передумать. Трудно вообразить, сколько может передумать человек, прикованный к постели в течение одиннадцати лет.

Знать, что никогда больше не придется кататься на коньках, предпринимать пешие прогулки — и не сойти с ума? Ей это удалось. Танцевать? Танцами она никогда не занималась, недостойное это дело.

Так что же произошло в ту ночь? То самое, что отпечаталось в ее памяти? Она не могла с уверенностью сказать. И она уже никогда не узнает наверняка. И миссис Карстерс, и Хьюберт утверждали, что слышали только звук падения. Они вызвали врачей и полицию, в доме шныряло много народа, и никто уже не был в состоянии определить, какие двери были заперты и было ли закрыто окно в буфетной. Очень, очень осторожно она рассказала о доносившемся снизу смехе и о звуках поцелуев, а потом о черном прямоугольнике под ногами, и ее выслушали, но так, что она сочла за благо больше не упоминать об этом.

Она могла бы вернуться к этому вопросу десять лет спустя, когда миссис Карстерс, охромевшая за эти годы и сделавшаяся неповоротливой, прибиралась в буфетной и наткнулась на старый пылесос, забытый под мраморным столом. Трубки у него не было, щетки — тем более, но колесики сохранились. Именно такой пылесос мог притаиться на темной лестнице, ожидая, что на него наступят. Но тетушке пылесос не показали, и миссис Карстерс не стала упоминать о своей находке. Да и зачем? Пылесос ни на что не годился, и на крышке у него была вмятина, как будто на него когда-то наступили. Целый день он — похожий на небольшой чемоданчик — лежал возле мусорного бака, ожидая своей участи.

Ну да, была Сюзи Карина. Кстати, а что с ней стало? Она, оказывается, нашла очередное ничтожество по фамилии Смит или вроде того; у его отца была фирма по продаже автомобилей, причем оборот был таков, что деньги сами делали деньги.