- Вы мистер Наджент? - спросил я, пренебрегая покамест его определенно не делающим чести признанием.
- Да, а вы мистер Тин. Садитесь, разберемся.
Он устроился в кресле мистера Кэйтерера, я тем временем сел на стул, который утром занимал папа, а мисс Бренэм собрала бумаги и вышла, тихо притворив за собой дверь.
Последовавшие затем расспросы оказались совершенно бесплодными, поскольку молодой человек решительно отказывался сообщить о себе что-либо стоящее.
- Дядя Хоп сам может вам все рассказать, - упрямился он. - Вам я не скажу ничего, что не рассказывал ему, а ему я говорю все, что могу разгласить.
- Но это серьезное дело, мистер Наджент, и сдержанность, весьма похвальная и необходимая при других обстоятельствах, по моему мнению, как вы могли бы уяснить, здесь неуместна.
Он закончил набивать сигарету, зажег ее и выдвинул ящик стола, дабы тот послужил ему подставкой для ног.
- Это для дядюшки Хопа серьезно, для вас, может, - но не для меня. Я просто наемный служащий. Мое дело - поездка, веселье и зарплата, а всякие неполадки мне только на руку, потому что от них веселья больше, да и денег перепадает. - Безответственное отсутствие лояльности он подчеркнул широкой беспечной улыбкой, полускрытой облаком сигаретного дыма. - Так что не надейтесь, что у меня голова будет болеть от ваших проблем.
- Минуту назад, мистер Наджент, вы сказали, что подвергались аресту; насколько я помню, ваши слова звучали как "сыщики засадили меня за решетку". Вы не соизволите уточнить обстоятельства?
- Дохлый номер, парень! - Было ему, сколько я мог судить, лет двадцать шесть - двадцать семь, так что слово "парень" в его устах звучало нелепо. Мы, уголовники, не больно-то афишируем свое прошлое.
Допрос прошел совершенно безрезультатно; перед лицом самых убедительных доводов, какие я только мог измыслить, Наджент отказывался хоть в малейшей степени помочь мне, выразив полное безразличие к делам собственного дяди и напирая на то, что его интерес к этому делу чисто финансовый, если не считать, как он выразился, "шанса кого-нибудь подстрелить".