Я очень хорошо помню тот день. Был сентябрь — время винного урожая — и в воздухе витало возбуждение, всегда сопровождавшее его. Франсин и я ходили вместе с молодежью острова давить виноград под мелодии из опер Верди, которые старик Умберто выводил на своей скрипке. Мы все увлеченно пели, а старшие сидели и смотрели на нас. Их скрюченные руки были сцеплены на коленях, а в подернутых старческой пеленой глазах светилось воспоминание. Мы танцевали, пока не уставали ноги и голос не становился охрипшим.

Но, оказывается, был и другой урожай. Одно из моих любимых стихотворений называлось «Жница и цветы».

Франсин объясняла мне, что означает это стихотворение. Она любила объяснять: «Это значит, что молодые люди тоже иногда попадают под косу, — говорила она, — и тогда их тоже срезают». Сейчас я сравнивала Франсин с таким цветком. Но тогда это была мама, которая умерла, и тоже была как цветок. Ей было рано умирать, она была слишком молода.

Это было ужасно — найти ее мертвой. Франсин понесла ей стакан молока, как всегда по утрам. Мама лежала тихо. Франсин потом рассказывала, что она продолжала какое-то время разговаривать с ней, пока не поняла, что мама не слушает. «Тогда я подошла к кровати, — говорила Франсин, — я только взглянула на нее и сразу поняла».

Итак, это случилось. Не помогли никакие чары Франсин. Смерть пришла со своей косой и забрала нежный цветок, который рос среди пшеницы.

Наш отец всегда жил искусством. Когда он работал в своей студии, создавая красивых женщин, напоминавших мою мать и сестру, он, казалось, уносился куда-то очень далеко. Мы всегда смеялись над его рассеянностью. В студии хозяйничала Франсин, наводя порядок. Мама долго болела и не могла ничего делать, она просто была с нами, а ее тихое присутствие вдохновляло всех нас. Она разговаривала с посетителями и была очень гостеприимна, и им это нравилось. Но поскольку Франсин делала все остальное, жизнь текла в нормальном русле.