Так что теперь, бережно сложив скатерть и обернув ее в белую бумагу, Шенда положила ее в чемодан поверх остальных вещей. Будет ли у нее опять когда-нибудь свой дом, где она сможет пользоваться всеми этими красивыми вещами, которые раньше считались обыкновенными предметами быта, а теперь оказались роскошью? И вдруг, когда Шенда поглаживала, словно живое существо, любимую мамину скатерть, ей пришла в голову одна мысль, словно это мама ей подсказала. Ведь накануне ночью, лежа в постели, она молилась и просила о помощи сначала Бога, а потом мать.

– Как мне быть, матушка? – шептала она, – Я отлично знаю, что дядя Вильям не обрадуется еще одному голодному рту, а ведь я, если поеду к нему, возьму с собой Руфуса, и это означает уже не один рот, а два.

Она твердо знала одно: со своим песиком она не расстанется, а тетя, помнилось, смотрела на Руфуса не очень-то благосклонно и, возможно, она не захочет терпеть в доме собаку.

– Помоги мне… матушка… помоги! – отчаянно молилась ночью Шенда.

Незаметно для себя она произнесла эти слова вслух, и Руфус, будто бы желая утешить ее, взобрался к ней на кровать. Она наклонилась и взяла его на руки. Раненая лапка зажила. Но наступал он на нее осторожно, словно опасаясь, как бы от соприкосновения с землей ему опять не стало больно. Она запустила пальцы в шелковистую шерсть, а песик поднял лапку, словно хотел ей что-то сказать.

Сбегав в опустевшую спальню за капором, Шенда позвала:

– Руфус! Пойдем гулять!

И пошла в сопровождении своего верного спаниеля сначала через сад, расцветший всеми красками, потом дальше, в лес. Однако на этот раз она не свернула на мшистую тропинку к волшебной заводи, а двинулась напрямик к замку.

Замок с устремленной в небо старинной башней представлял собой впечатляющее зрелище. Графский дом, который пристраивался к башне постепенно, из поколения в поколение, величественно чернел на фоне дальнего леса.