Теперь он не спешил искать жену. Жениться. И особенно полюбить.

И очень не любил разговоров на эту тему: даже при мысли о любви ему становилось не по себе, словно этим он искушает судьбу... Однако все, что он наблюдал и осознавал, рисуя свою сестру Пейшенс и ее мужа Вейна Кинстера, а позже и другие пары, которые ему позировали, все, на что он реагировал, все, что пытался передать на холсте, имело такую внутреннюю силу, что только слепой не увидел бы способности этой силы воздействовать на его жизнь. Повлиять на него. Отвлечь. Возможно, истощить ту созидательную энергию, необходимую, чтобы дать жизнь его работам.

Если он ей поддастся ...

Ч то будет, если он влюбится? Не иссякнет ли его талант? Станут ли любовь, брак по любви, как у сестры и стольких членов его большой семьи, неиссякаемым источником радости или гибелью для его творчества?

Рисуя, он вкладывал в картину всего себя, всю свою энергию, всю страсть; что, если он отдастся любви, которая навсегда искалечит его талант, иссушит живительные силы, питающие его творчество? И есть ли какая-то связь между тем пылом, что воспламеняет любовь, и тем, что поддерживает в нем божественный огонь? Или это совершенно разные вещи?

Он думал долго и мучительно, но так и не нашел решения. Живопись была неотъемлемой частью его самого: все его инстинкты, все эмоции восставали, протестуя против любого действия, способного лишить его любимого занятия, каким-то образом притушить талант к рисованию.

Поэтому он так боялся женитьбы. Поэтому старался избежать уз брака. Несмотря на мнение Тиммс, для себя он решил, что, по крайней мере, следующие несколько лет лучше всего будет забыть о любви и как можно дольше оттягивать поиски невесты.

Это решение, казалось, должно было восстановить душевное равновесие, но он все равно оставался неудовлетворенным. Не находил себе места. Не знал, как лучше поступить. Путь, выбранный им, казался неверным.