Я выбрала Париж в 20 лет, как другие выбирают свободу. Французские простыни казались мне больше возбуждающими эротические способности, чем британские. В постели подданные Ее Величества никогда не разговаривают, не рассказывают скабрезных историй, приятных для губ и холодящих кожу. Они действуют молча, целеустремленно, как в Трафальгарской битве или в деле Профьюмо. Я не хочу обобщать, но предпочитаю людей с воображением. Я люблю слово, когда оно помогает плоти. Впрочем, если порнография во Франции не сталкивается с большими проблемами, этого не скажешь об Англии. Однако не следует забывать, что развратом больше славился Версаль, чем Виндзор. Я не проповедую узколобый национализм, а говорю о сравнительной сексологии. В этом плане мне предстоят еще Греция и Африка, но не будем предвосхищать событий, как говорила мадам де Барри, входя в спальню к Людовику XV.

Именно с той прекрасной парижской поры я храню воспоминания о моих открытиях в групповой любви.

В одной из таких групп я встретила Аттилу, с ним скучать не приходилось: свободолюбивый, выпивоха, жуир, он научил меня любви втроем. Мы занимались любовью с девицами в кафе, дома устраивали минет перед принятием последнего бокала вина; вовсю заработала индустрия обольщения молодых девушек, чтобы без сопротивления можно было затащить их в постель. Мы стали опытными экспертами, повторяя наши номера с тонкостью Пьера Брассера и Марии Казарес на их четырехсотом представлении «Милого лжеца». У нас был, если можно так выразиться, «милый обольститель». Необходимо для этого добиться сексуальной освобожденности, отбрасывания табу, невообразимой глупости таких предрассудков, как верность: жизнь коротка, интенсивность мгновения предпочтительнее прогорклой вечности, легкие прикосновения, игра рук, натиск гуннов и – Аттила кончается, приходит в себя, переполненный страстью, щедро одаривая нас. Это был период обучения владению оружием для ведения партизанской войны массовой сексуальности.