Лизхен тряхнула головой, чтобы остановить поток собственной фантазии, потому что мысли о нарядах и украшениях могли поглотить ее полностью на весь день. Фройляйн Риппельштайн грезила, что однажды сама сможет придумывать изысканные туалеты, от образа и до самой последней мелочи. Отогнав соблазнительные думы о шелках, вышивке, кружевах и корсетах, Лизхен направилась в конюшню. С самого порога она услышала тяжелое сопение и беспрестанное хихиканье. Над кучей соломы в глубине конюшни, отчетливо были видны две толстые, белые женские ноги, и голый мужской зад меж них. Лизхен нисколько не смутилась, такие картины были ей привычны с детства. Простой народ не очень-то жаловал строгую протестантскую мораль, столь почитаемую и распространенную среди бюргеров и аристократов.

— Эй! А ну, прекратите! — грозно крикнула она, топнув ногой.

Смех тут же прекратился, а мужчина (это был кучер) мгновенно соскочил вниз, и тут же натянул брюки. Прежде Лизхен, однако, успела заметить, что желание его осталось неудовлетворенным. Женщина оказалась кухаркой Фридой, она тоже была явно недовольна появлением Лизхен. Прикрывая свою огромную грудь платьем, кухарка поглядела на молодую выскочку исподлобья. Слуги вообще не любили фройляйн Риппельштайн, которая, по их мнению, была одного с ними поля ягода, и не имела права помыкать и командовать как хозяйка. Только после того как барон при всех назначил Лизхен экономкой, они начали нехотя исполнять ее распоряжения.

— Запрягай новый экипаж, Ганс, — сердито приказала Лизхен. — Подашь его к террасе. Мы поедем в город на ярмарку, посмотрим на Марту фон Граубер.

Кухарка потупила взор, когда фройляйн Риппельштайн упомянула о несчастной фрау фон Граубер. Наказание было уж слишком суровым за то, что и преступлением-то назвать лицемерно.

Лизхен нашла Мари на террасе, как они и договаривались, но та почему-то лежала на скамейке, не закрывшись ничем от солнца, и тихонько стонала. Вначале Лизхен встревожилась, но, подойдя поближе, поняла, что Мари просто-напросто спит, и ей, похоже, снится кошмар. Фройляйн Риппельштайн постояла некоторое время неподвижно, наблюдая, как Мари сжимает губы и порывисто дышит, содрогаясь от внутренних рыданий, которые, видимо, надрывали ей сердце в том ужасном сне, который она видела.