— Как видите, я всё еще работаю над стенами.

На верстаке перед окном, куда падал дневной свет, стояло почти законченное изваяние мужского торса.

— Вы один здесь живете?

— Если хотите знать, моя ли это квартира, то да. И живу я один.

Кэт подошла к глиняному торсу высотой два фута и внимательно его осмотрела. Верхняя часть с рельефными мышцами казалась завершенной. Она взглянула на другие работы, проверяя, совпадают ли они по стилю.

— Другие не мои, если вас интересует это.

— Вы продаете их или раздаете бесплатно?

— Как ни странно, выбрасываю, закончив, или разбиваю, чтобы снова использовать материал.

— Пробовали когда-нибудь продавать?

— Они пока что недостаточно хороши.

— Вот эта, по-моему, имеет возможность быть проданной.

Вэйл снял тенниску.

— Вот-вот, поэтому вы не работаете в Музее Гуггенхейма, а я каменщик. Пива?

— Не откажусь.

— Стакан?

— Пожалуйста.

Голос Кэт нравился Вэйлу. Он звучал задорно, но с некоторой приятной незавершенностью, и его хотелось услышать снова.

— Не стараюсь подражать парням, пьющим из бутылки, но это бодрит.

Вэйл дал ей стакан и отвернул пробку. Открыв свою бутылку, сделал долгий глоток из горлышка.

Кэт снова осмотрела скульптуры.

— А почему они без голов?

Он снова отпил глоток. И Кэт впервые уловила нежелание отвечать на вопрос с присущей ему грубоватостью.

— Я нахожу лица отвлекающими. Всегда стараюсь понять, о чем в это время думают натурщики и даже на каком языке. Возможно, изучение русского и чтение Толстого и Достоевского все эти годы оставили у меня глубокий след на всю жизнь. Кстати, я пытался лепить лица. Они выглядят словно из преисподней.