Она рассеянно улыбнулась, и Рябинин понял, что его слова отлетают от нее, как от упругой воды плоские камешки, пускаемые в детстве. Он опять незаметно перевел дух - давно научился переводить его незаметно, чтобы обвиняемый не догадался о состоянии следователя. Но обвиняемого не было. Почему же он злится? Потому что его не понимают? К непониманию он привык, как к своим очкам. Или злится потому, что она пришла говорить, а разговор ей вроде бы неинтересен? Из-за такого пустяка...

Рябинин притушил свои мысли, споткнувшись на этой самой злости - откуда она к незнакомому человеку? Откуда... Да оттуда, с улицы, с транспорта, из так называемых общественных мест, где он ежедневно видел модных самообольщенных людей, считавших себя современными. И вот один из них, из самообольщенных, добровольно явился к нему в кабинет поговорить о современности; явился как представитель, как давний знакомый. Так не мстит ли он ей - за тех?

- Как же так? - заговорил Рябинин, охладевая. - Считаете себя современной, а не имеете своих мыслей? Я-то полагал, что свои взгляды - это первый признак современного человека...

- Я не знаю, что вы зовете своими взглядами.

- И этого не знаете?

- Опять подозрения! Вы испорчены своей работой.

- Вас-то в чем подозреваю?

- Ну, в серости, в глупости...

- Это не подозрения, - вздохнул он.

- Вы привыкли копаться в грязи, кругом грязь и видите.

- Милая девушка... Да серость, самодовольство и глупость хуже грязи. Грязь-то можно отмыть.

Он чуть было не пустился в разговор о грязи, о душевной чистоте, подстегнутый пришедшей мыслью. Но эта мысль была не для сидящей перед ним женщины; да пока и не сложилась она, мысль-то, в пригодную для языка форму. Рябинин знал, как помочь ей, - бумагой. Он взял карандаш, придвинул листок, и через считанные секунды она легла почти афоризмом: "Следственная работа истинного человека облагораживает. Чистый человек после грязи становится чище, грязный - грязнее".