Битых три часа герцог рассказывал ему об устройстве микроскопа, о первых неуклюжих машинах, в которых вместо линз использовались капельки воды, о том, как голландец Левенгук усовершенствовал микроскоп для своих ботанических опытов…

Бристольский судья в ответ хмыкал, фыркал и кряхтел. Слово «ботаника» не вызвало у него никаких ассоциаций, а вот сама идея увеличительного прибора показалась смешной до колик.

— Что вы говорите! — восклицал он неожиданно тонким голосом, и жирная туша его тряслась от хохота. — Значит, вы смотрите в стеклышко, и какая-нибудь песчинка превращается для вас в целый утес? Я знаю людей, которые этим занимаются много лет — только смотрят они в рюмку, ха-ха-ха!

От смеха он поперхнулся вином и, откашлявшись, продолжал:

— Забавный народ эти голландцы, ей-богу, вечно что-нибудь такое выдумают! Очки, линзы, теперь еще этот мелко… мерко… как его там? А я бы им посоветовал лучше заняться Новым Амстердамом, что на Гудзоне, — такая колония пропадает! Право слово, землю бы лучше пахали, чем тратить время на всякие безделушки!

И Секвилл ткнул толстым пальцем в драгоценный груз, который Доминик привез с собой из Лондона в седельной сумке.

Доминик почувствовал, как к горлу подступает тошнота. «Безделушка», иначе называемая ахроматическим микроскопом, обошлась ему в целое состояние. Таких совершенных моделей в Англии было всего две: одна принадлежала герцогу, другая — его старинному другу и знаменитому ученому, доктору Джозефу Джексону Листеру. И эту драгоценность назвали «безделушкой»!

Судья крякнул и налил себе еще портвейна. Герцог молча уговаривал себя успокоиться. В конце концов, чего ждать от человека, который уверен, что Нью-Йорк до сих пор принадлежит Голландии и называется Новым Амстердамом? Неудивительно, что микроскоп не вызвал у сэра Роуленда Секвилла ни малейшего интереса.