Потом-то Кейт осознала, что последнюю фразу вслух так и не произнесла. Слова эти готовы были сорваться с ее губ, но Филипп Тэлбот ее опередил на долю секунды.

Джейк отдыхает в Европе с невестой! Невестой! Какое жуткое, отвратительное слово! Перед глазами Кейт возник образ классической разлучницы, длинноногой холодной красавицы с ухоженными красными ногтями. Вот она смотрит сейчас на Кейт, и ее ярко напомаженные губы презрительно улыбаются.

Кейт ненавидела ее всей душой, но эта ненависть была какой-то ватной и совершенно бессильной. Нет, не ненависть сейчас обуревала несчастную Кейт, а страх, панический страх. Джейк нанес ей страшнейший удар, разрушил веру в любовь и счастье. Она была напугана до смерти, потому что ей было всего восемнадцать, она была беременна, и никто, абсолютно никто не мог ее поддержать.

У нее была приятельница, которая снимала квартиру на окраине Портленда. Кейт в последнее время проводила у нее времени больше, чем дома, а после встречи с Тэлботами она переехала туда совсем. Родители так и не узнали, что она беременна, она ничего им не сказала. Просто собрала свои скудные пожитки, попрощалась и ушла. Потом Кейт несколько раз к ним приходила, вот и все.

Как-то в конце этого злополучного лета вдруг позвонил отец.

— Тебе тут письмо, — сказал он. — Даже целых два. Одно из Швейцарии и другое тоже откуда-то из Европы.

«Джейк!» Кейт встрепенулась и тут же сникла. Понятное дело, что это за послания — типа «Дорогая Джейн»

— Порви их или сожги, — бросила она и положила трубку.

Ее всю трясло, она как будто прочла эти письма. Через час Кейт начала жалеть — все-таки лучше было бы их прочесть. Она поехала к родителям, но оказалось, что отец уже успел выполнить пожелание дочери — письма Джейка превратились в пепел. Ну что ж, так тому и быть. Это даже лучше — ничего не знать. В этот же вечер она покинула Лейкхевен, как ей казалось, навсегда.