Входя перед Коулом в дверь родительского дома, Анна слегка тряхнула рукой, тщетно надеясь освободить свой локоть, который он держал мертвой хваткой.

Неужели этот мужчина не понимает, что он подливает масла в огонь, который и так уже горит ярким пламенем?

— Отпустите! — прошипела она, но, по-видимому, недостаточно громко, чтобы заглушить гул разговоров и рождественских песнопений, доносившихся из музыкального центра в гостиной.

— Что вы сказали?

Коул наклонил голову так низко, что она ощутила на щеке его теплое дыхание.

— Я сказала… — начала Анна, но ход ее мыслей мгновенно прервался, когда Коул наклонился еще ниже.

Ее пульс немедленно откликнулся такой частой дробью, что ей бы позавидовал маленький барабанщик в рождественском гимне. Коул усмехнулся, и в его глазах вспыхнули огоньки. Неужели он догадался, как странно она чувствует себя в его присутствии?

— Анна, кто там с тобой?

Голос матери был так силен и пронзителен, что серебряные рождественские колокольчики стыдливо умолкли.

Анна отпрянула от Коула, чувствуя, как яркая краска стыда заливает ее лицо, хотя стыдиться ей было совершенно нечего.

Прихожая вела в большое помещение, в котором вся ее семья — родители, тетя и дядя, сестра с мужем и бабушка с дедушкой — собралась возле елки, увешанной воздушной кукурузой, блестящими игрушками и разноцветными лампочками.

Разговор прервался. Слышались лишь потрескивание поленьев в камине и тихая мелодия рождественского гимна.

— Это Коул Мэнсфилд, мама. Мы вместе работаем, — сказала Анна. Вот черт! Он все еще держит ее за руку! — Коул, это моя мама, Розмари Уэзли.

Родственники — черт бы их подрал! — дружно зажужжали, явно обмениваясь впечатлениями. Мать, низенькая женщина с проседью, облаченная в красный бархатный брючный костюм, подплыла к Анне и Коулу, которые остановились у входа.