По лицу Блинова пробежала тень, он отшвырнул окурок не глядя и аккурат попал в изящную урну, изготовленную, сразу видно, не дешевым дизайнером по мотивам греческой амфоры. Встряхнулся, как большой пес после купания и уверенными шагами направился к рощице хиленьких посадок.

— Скорей бы, скорей бы лето! — Блинов погладил ствол деревца, — Как славно погреться на солнышке под шум прибоя, в кипарисовой тени.

— А покататься на волнах! Все школьные годы родители возили меня в Крым. Какой-то очень компетентный доктор опасался, что у бледненькой худышки могут появится проблемы с легкими. Но два месяца я все же сидела у бабы Насти в деревне на парном молоке и яблоках… — я замолкла, испугавшись, что сейчас выложу ему про себя все. И не остановлюсь, даже если он уйдет, если повалит снег и я окоченею здесь, на верхотуре. Рассказывать, рассказывать, метать бисер своих драгоценностей перед этим таким понятливым увальнем… И делиться болью… дорогая моя рыженькая мамочка… милый папка — застенчивый бородатый старикан, вам было едва за полтинник. После двадцатилетней разлуки с Крымом потянуло к морю. С осени цвели предвкушения и мечты. «А я последний раз монетки с причала не бросила. Ты так торопил в такси!» — вспомнила мама примету: подарил волнам пятачок — пусть ждут, ты непременно вернешься. «Бросишь теперь, сразу, как приедем», — улыбнулся ученый муж над женским суеверием. Они не вернулись. Никогда больше не вернутся — ни к морю, ни в свой дом. Зря ждет на вешалке мамин любимый мохнатый жакет и папкина, такая уже немодная, скукожившаяся от ненужности дубленка… В глазах потеплело и нос набряк. Я отвернулась.

— Извините, Дора. Гибель ваших родителей — страшная нелепость. Я так неловко задел вашу боль…

— Ничего… Уже десять лет я не летаю самолетами. Не от страха. Из принципа. Не опасайтесь растревожить мои раны — в них достаточно соли. От слез.

— Если раствор перенасыщен, соль образует кристаллики и выпадет в осадок.