Селена умерла, едва достигнув того возраста, в каком сейчас была Оливия. И такой ее запомнил Большой Джон. Какой-то каприз памяти плюс неверное освещение привели к тому, что он увидел в ней ее мать, двадцать лет спустя с того дня, как та упокоилась в могиле.

– О господи, Большой Джон… Что с ним?

Гости устремились к месту происшествия, но Оливии казалось, что они не бегут, а парят, как в замедленной съемке. Она едва различала взволнованные лица, полностью сосредоточив внимание на Большом Джоне.

Схватив Большого Джона за руку, Оливия сжала ее – он не реагировал и, казалось, не дышал. Большой Джон лежал в рубашке без галстука, ворот которой сейчас был распахнут, и Оливия положила пальцы на теплую кожу шеи, пытаясь нащупать пульс.

«Пожалуйста, ну, пожалуйста…» Ужас, едкий, словно желчь, перехватывал горло. Нет, он не умрет. Не должен умереть. Не здесь и не так. Только не в тот самый день, когда она наконец вернулась домой.

Даже если пульс и был, она его не ощущала.

– Это я, Оливия, – пролепетала она, ни на что не рассчитывая, но надеясь, что он слышит ее.

– Подвинься! – Дядюшка Чарли опустился на колени рядом с нею, бесцеремонно отодвигая ее, перевернул Большого Джона на спину и принялся сам нащупывать пульс на его шее. Где-то над ними заголосила бьющим по нервам, высоким голосом какая-то немолодая женщина, еще одна бросилась к дому, чтобы позвать на помощь.

– Пожалуйста, помоги ему!.. – Оливия, прижав руки к губам, беспомощно наблюдала, как Чарли поудобнее уложил голову Большого Джона, потом, ухватившись пальцами за подбородок, раскрыл ему рот.