Мужчина этот, возрастом не старше третьего десятка, производил редкое впечатление природного достоинства. Даже сановник не смел ему «тыкнуть», а тем более небрежно изволить пальчик к приветствию. Исходила от него таинственная сила, скорей привлекательная, чем опасная. Некоторые сочли ее наглостью, другие – умом, а кое-кто был уверен в безграничном цинизме, крывшемся в характере. Может, причиной всему – хитрый татарский прищур голубых глаз под сенью русого вихра.

Приметив господина, отчаянно борющегося с потом за ворот сорочки, городовой шагнул на солнцепек, вытянулся по стойке «смирно» и образцово отдал честь, при этом лыбясь приветливо, чем выказал внеслужебное уважение. Господин кое-как махнул в ответ и скрылся за дверями.

Но и здесь его окутала духота. На ходу кивая и возвращая приветствия, минул он два этажа, отданных 3-му участку Казанской части, и оказался на третьем, где квартировало Управление сыскной полиции.

Дежурный чиновник, коллежский регистратор Мищук, доложил, что за ночь особых происшествий, слава богу, не случилось: пяток ограблений прохожих да две кражи на полкопейки. Получена депеша о задержании знаменитого вора-карманника Хрусталя – Ермолая Хрусталева (тридцать восемь судимостей), но заслуги полиции никакой: скрутил пассажир поезда, у которого вор срезал золотые часы.

Господин принял корреспонденцию и удалился в кабинет. Там он первым делом скинул пиджак, обнаружив под мышками малоприличные пятна, ослабил до возможности шелковый галстук, распахнул окна, выпил полный стакан воды и только тогда вздохнул с некоторым облегчением.

– Просто каторга! – проговорил он, подставляя раскрасневшееся лицо слабому ветерку. – Каждый день нестись за город, чтобы комаров кормить. Наказание какое-то…