— Барыня, Катерина Николаевна, вас барин кличут, — горничная тихо вошла в дверь, так что хозяйка даже вздрогнула.

— Ты что не постучалась? — Катерина сдвинула брови.

— Барин злые очень и вас кличут, — повторила горничная.

Катерина вздохнула, прибрала бумаги, разложенные у нее на столе, и вышла из комнаты. Не успела она и шагу ступить, как снизу до нее донесся злой окрик:

— Опять, матушка, принялись за старое? Сколько раз твердить — не бабское это дело — бумагу марать. Да и что вы там пишете? Донос на меня?

Катерина медленно спустилась вниз и зашла в залу. Ее муж, как обычно, разбушевался не на шутку.

— Нет, — кротко ответила она.

— А что? — он подошел к ней совсем близко, пытаясь поймать ее взгляд. — Да говорите же.

— Ничего особенного, хозяйственные распоряжения.

— Для чего, скажите на милость, вам их записывать? Будто кто-то их читать будет, — Долентовский прошелся по комнате из угла в угол. — Дурь какая. Научили баб читать да писать, так теперь никакого спасу от них не стало, — пробормотал он сквозь зубы. — А что это вы вырядились так? — он вновь обернулся к жене. — Или ждете кого?

На Катерине и в самом деле было нарядное платье, которым она гордилась. Ведь не всякое платье так подчеркнет достоинства женщины как то, что было на ней. Муж ее, напротив, в одежде был неприхотлив. Она помнила его нарядным, только когда он женихался да сватался к ней. Теперь же супруг расхаживал по дому в самом простом наряде: в распахнутом суконном жилете, рубахе да суконных же штанах, и не считал нужным тут, в деревне, «выряжаться», как он говорил. А желание жены принарядиться встречал, в лучшем случае, с недоумением.