Со слабой улыбкой Макс произнес, — Никаких проблем, но если Вы начнете рявкать на неё, задавая свои вопросы, уверен, она будет бояться ещё больше чем сейчас.

— Я ведь могу и обидеться. — Парировал Вульф. — Я не полицейский и мне не требуются яркий свет и резиновые шланги, чтобы получить ответы. И если Вы полагаете, что я когда-либо терроризировал или пытал женщину, то могу сказать, что Вы нуждаетесь в взбучке. Помимо личного отвращения к подобным вещам, если бы мама узнала о том, что любой из нас поднял руку на женщину, она сняла бы с нас голову.

— Это — прекрасный аргумент, — Макс позволил себе слегка улыбнуться. — Я забираю свое некорректное высказывание. Но я все же думаю, что я должен быть тем, кто поговорит с нею.

— Почему? Потому что Вы влюбились в неё?

— Макс уставился на него, затем спросил, — это что написано у меня на лбу, или ещё где?

Немного усмехаясь, Вульф сказал, — Эй, если Вы думаете, что я не заметил, как Вы частенько стали посещать музей, без всякой обоснованной причины, то хорошенько подумайте снова. И даже если я не присутствовал здесь лично, я заметил признаки несколько дней назад. — Затем он успокоился.

— Если у неё действительно все так плохо, как вам кажется, поверьте, я Вам не завидую. Особенно, если на нее оказывают давление, чтобы помочь вору добраться до Вашей коллекции.

— Я знаю. Она находится на грани. Если я надавлю слишком сильно…

Да, но если Вы будете ждать слишком долго, то случиться именно то, чего Вы боитесь.

Мы должны знать наверняка, Макс. И скоро. Даже, при том, что до открытия ещё восемь недель, даже при том, что коллекция пока находиться в хранилище, мы не можем позволить, чтобы у вора были свои глаза и уши в музее. Особенно теперь, когда мы устанавливаем систему безопасности.